BLACK MONK
By Anton Pavlovich Chekov
VIII
Опять наступило лето, и доктор приказал ехать в деревню. Коврин уже выздоровел, перестал видеть черного монаха, и ему оставалось только подкрепить свои физические силы. Живя у тестя в деревне, он пил много молока, работал только два часа в сутки, не пил вина и не курил.
Под Ильин день вечером в доме служили всенощную. Когда дьячок подал священнику кадило, то в старом громадном зале запахло точно кладбищем, и Коврину стало скучно. Он вышел в сад. Не замечая роскошных цветов, он погулял по саду, посидел на скамье, потом прошелся по парку; дойдя до реки, он спустился вниз и тут постоял в раздумье, глядя на воду. Угрюмые сосны с мохнатыми корнями, которые в прошлом году видели его здесь таким молодым, радостным и бодрым, теперь не шептались, а стояли неподвижные и немые, точно не узнавали его. И в самом деле, голова у него острижена, длинных красивых волос уже нет, походка вялая, лицо, сравнительно с прошлым летом, пополнело и побледнело.
По лавам он перешел на тот берег. Там, где в прошлом году была рожь, теперь лежал в рядах скошенный овес. Солнце уже зашло, и на горизонте пылало широкое красное зарево, предвещавшее на завтра ветреную погоду. Было тихо. Всматриваясь по тому направлению, где в прошлом году показался впервые черный монах, Коврин постоял минут двадцать, пока не начала тускнуть вечерняя заря...
Когда он, вялый, неудовлетворенный, вернулся домой, всенощная уже кончилась. Егор Семеныч и Таня сидели на ступенях террасы и пили чай. Они о чем-то говорили, но, увидев Коврина, вдруг замолчали, и он заключил по их лицам, что разговор у них шел о нем.
— Тебе, кажется, пора уже молоко пить, — сказала Таня мужу.
— Нет, не пора... — ответил он, садясь на самую нижнюю ступень. — Пей сама. Я не хочу.
Таня тревожно переглянулась с отцом и сказала виноватым голосом:
— Ты сам замечаешь, что молоко тебе полезно.
— Да, очень полезно! — усмехнулся Коврин. — Поздравляю вас: после пятницы во мне прибавился еще один фунт весу. — Он крепко сжал руками голову и проговорил с тоской: — Зачем, зачем вы меня лечили? Бромистые препараты, праздность, теплые ванны, надзор, малодушный страх за каждый глоток, за каждый шаг — всё это в конце концов доведет меня до идиотизма. Я сходил с ума, у меня была мания величия, но зато я был весел, бодр и даже счастлив, я был интересен и оригинален. Теперь я стал рассудительнее и солиднее, но зато я такой, как все: я — посредственность, мне скучно жить... О, как вы жестоко поступили со мной! Я видел галлюцинации, но кому это мешало? Я спрашиваю: кому это мешало?
— Бог знает, что ты говоришь! — вздохнул Егор Семеныч. — Даже слушать скучно.
— А вы не слушайте.
Присутствие людей, особенно Егора Семеныча, теперь уж раздражало Коврина, он отвечал ему сухо, холодно и даже грубо и иначе не смотрел на него, как насмешливо и с ненавистью, а Егор Семеныч смущался и виновато покашливал, хотя вины за собой никакой не чувствовал. Не понимая, отчего так резко изменились их милые, благодушные отношения, Таня жалась к отцу и с тревогой заглядывала ему в глаза; она хотела понять и не могла, и для нее ясно было только, что отношения с каждым днем становятся все хуже и хуже, что отец в последнее время сильно постарел, а муж стал раздражителен, капризен, придирчив и неинтересен. Она уже не могла смеяться и петь, за обедом ничего не ела, не спала по целым ночам, ожидая чего-то ужасного, и так измучилась, что однажды пролежала в обмороке от обеда до вечера. Во время всенощной ей показалось, что отец плакал, и теперь, когда они втроем сидели на террасе, она делала над собой усилия, чтобы не думать об этом.
— Как счастливы Будда и Магомет или Шекспир, что добрые родственники и доктора не лечили их от экстаза и вдохновения! — сказал Коврин. — Если бы Магомет принимал от нервов бромистый калий, работал только два часа в сутки и пил молоко, то после этого замечательного человека осталось бы так же мало, как после его собаки. Доктора и добрые родственники в конце концов сделают то, что человечество отупеет, посредственность будет считаться гением и цивилизация погибнет. Если бы вы знали, — сказал Коврин с досадой, — как я вам благодарен!
Он почувствовал сильное раздражение и, чтобы не сказать лишнего, быстро встал и пошел в дом. Было тихо, и в открытые окна несся из сада аромат табака и ялаппы. В громадном темном зале на полу и на рояли зелеными пятнами лежал лунный свет. Коврину припомнились восторги прошлого лета, когда так же пахло ялаппой и в окнах светилась луна. Чтобы вернуть прошлогоднее настроение, он быстро пошел к себе в кабинет, закурил крепкую сигару и приказал лакею принести вина. Но от сигары во рту стало горько и противно, а вино оказалось не такого вкуса, как в прошлом году. И что значит отвыкнуть! От сигары и двух глотков вина у него закружилась голова и началось сердцебиение, так что понадобилось принимать бромистый калий.
Перед тем, как ложиться спать, Таня говорила ему:
— Отец обожает тебя. Ты на него сердишься за что-то, и это убивает его. Посмотри: он стареет не по дням, а по часам. Умоляю тебя, Андрюша, бога ради, ради своего покойного отца, ради моего покоя, будь с ним ласков!
— Не могу и не хочу.
— Но почему? — спросила Таня, начиная дрожать всем телом. — Объясни мне, почему?
—Потому, что он мне не симпатичен, вот и все, — небрежно сказал Коврин и пожал плечами, — но не будем говорить о нем: он твой отец.
— Не могу, не могу понять! — проговорила Таня, сжимая себе виски и глядя в одну точку. — Что-то непостижимое, ужасное происходит у нас в доме. Ты изменился, стал на себя не похож... Ты, умный, необыкновенный человек, раздражаешься из-за пустяков, вмешиваешься в дрязги... Такие мелочи волнуют тебя, что иной раз просто удивляешься и не веришь: ты ли это? Ну, ну, не сердись, не сердись, — продолжала она, пугаясь своих слов и целуя ему руки. — Ты умный, добрый, благородный. Ты будешь справедлив к отцу. Он такой добрый!
— Он не добрый, а добродушный. Водевильные дядюшки, вроде твоего отца, с сытыми добродушными физиономиями, необыкновенно хлебосольные и чудаковатые, когда-то умиляли меня и смешили и в повестях, и в водевилях, и в жизни, теперь же они мне противны. Это эгоисты до мозга костей. Противнее всего мне их сытость и этот желудочный, чисто бычий или кабаний оптимизм.
Таня села на постель и положила голову на подушку.
—Это пытка, — проговорила она, и по ее голосу видно было, что она уже крайне утомлена и что ей тяжело говорить. — С самой зимы ни одной покойной минуты... Ведь это ужасно, боже мой! Я страдаю...
— Да, конечно, я — Ирод, а ты и твой папенька — египетские младенцы. Конечно!
Его лицо показалось Тане некрасивым и неприятным. Ненависть и насмешливое выражение не шли к нему. Да и раньше она замечала, что на его лице уже чего-то недостает, как будто с тех пор, как он остригся, изменилось и лицо. Ей захотелось сказать ему что-нибудь обидное, но тотчас же она поймала себя на неприязненном чувстве, испугалась и пошла из спальни.
Summer arrived again, and the doctor prescribed a trip to the country. Kovrin had been recuperating, ceased seeing the black monk, and it only remained to gradually fortify his physical strength. Living with his father-in-law in the country, he drank lots of milk, worked only two hours a day, did not drink wine and did not smoke.
On the feast day of St. Ilya in the evening they held a mass in the house. When the attendant gave the incense to the priest, the enormous old hall smelled just like a cemetery and Kovrin was bored. He went out into the yard. Not taking notice of the lush flowers, he strolled around the garden, sat down on a bench, then crossed the yard; arriving at the river, he went down below and stood in contemplation, gazing at the water. Gloomy pines with hairy roots, which saw him so young, joyous and cheerful last year, did not whisper now, but stood motionless and mute, as if they did not recognize him. And actually, his hair was cut short, he no longer had long beautiful hair, a tired walk, a look that was pale and heavier compared with the last summer.
Over the lava he crossed to the other shore. There, where last year was rye, now lied rows of cut oats. The sun had already gone down and a broad red sunset blazed on the horizon, forecasting windy weather the next day. It was quiet. Peering in the same direction where the monk first appeared last year, Kovrin stood twenty minutes while the evening twilight still did not begin to grow dim…
When he returned home dispirited, unsatisfied, vespers had already been completed. Igor Semyenich and Tanya were sitting on the patio steps drinking tea. They were speaking about something, but, having seen Kovrin, they suddenly went quiet, and he surmised by their looks, that the conversation they were having was about him.
— For you, it appears it is already time to have some milk, — Tanya said to her husband.
— No, it is not time…— he answered, sitting on the most bottom step. — Drink yourself. I do not want it.
Tanya anxiously looked over at her father and said with an ashamed voice:
—You yourself recognize, that milk is good for you.
—Yes, very good! — Kovrin smirked.
—I congratulate you: as of Friday one pound of weight has been added on to me. — He firmly grasped his head in his arms and spoke melancholically: — Why, why did you do this to me? Bromide preparations, rest, warms baths, supervision, cowardly fear in every mouthful, every step — all this will end up leading me to infirmity. I was going mad, I had delusions of grandeur, but then I was cheerful, bright and even happy, I was striking and original. Now I have become more reasonable and sound, but I am one just like everyone else: I— am mediocrity, I am bored living… Oh, how harshly you treated me! I was seeing hallucinations, but who did it bother? I am asking: to who did it bring any trouble?
— Lord knows, how you speak! — sighed Igor Semyenich. — It is boring even to listen.
— But you are not listening.
The presence of other people, especially Igor Semyenich, had irritated Kovrin, he answered him dryly, coldly and even rudely and did not look at him except derisively and with hatred, but Igor Semyenich was embarrassed and coughed ashamedly, although he did not feel any guilt himself. Not comprehending why their sweet, good natured relationship had altered so drastically, Tanya pressed close to her father and anxiously looked him in the eyes; she wanted to understand and could not, and for her it was only evident, that every day the relationship was becoming worse and worse, that her father had aged much recently, and her husband had become irritable, capricious, haughty, and uninteresting. She could not laugh and sing anymore, for lunch she ate nothing, did not sleep the whole night through, awaiting something awful, and was so worried that she once had a fainting spell from lunchtime until evening. During vespers it seemed to her that her father was crying and now, when three of them sat on the terrace, she made an effort not to think about it.
— How fortunate were Buddha and Mohammed or Shakespeare, that decent relatives and doctors were not treating them due to ecstasy and inspiration! — said Kovrin.— If Mohammed took bromide capsules for nerves, worked only two hours a day and drank milk, then afterwards so little of this remarkable person would be left, as if dogs were chasing him. The doctors and decent relatives will ultimately do what dulls humanity, mediocrity will be considered genius and civilization will perish. If you only knew,— said Kovrin with vexation, — how I am grateful to you!
He was feeling strong irritation and, so as not to say the remainder, quickly got up and walked into the house. It was quiet, and through the open windows the aroma of tobacco and jalap carried in from the garden. In the humungous shady hall, moonlight laid in green spots on the floor and on the piano. Kovrin remembered the excitement of the previous summer, when it also smelled of jalap and the moon shone through the windows. To recall last year’s mood, he quickly went to his room, smoked a pungent cigar and ordered the servant to bring wine. But the cigar left a bitter and disgusting taste in the mouth and the wine turned out to be not the same sort as last year. And what it means to quit! From the cigar and two gulps of wine he became dizzy and his heart fluttered, so it was necessary to take bromide capsules.
Before going to sleep, Tanya said to him:
—Father adores you. You are angry at him over something and it kills him. Look: he is not getting older each day, but each hour. I beg you, Andrusha, for God’s sake, for the sake of my father’s stability, for my stability, be gentle with him!
— I cannot and do not want to.
— But why? — asked Tanya, her whole body starting to shake. — Explain to me, why?
— Because he is not pleasant to me, that is all, — Kovrin said carelessly and shrugged his shoulders, — but we will not talk about him: he is your father.
— I cannot, I cannot understand! — Tanya said, gripping her whiskey and staring at a single point.— something incomprehensible, terrible is happening with us at home. You have changed, become unlike yourself. You, an intelligent, extraordinary person, getting annoyed by trifles, inserting yourself in petty quarrels… such little things upset you, but sometimes you simply surprise yourself and do not believe: is this really you? Here, here, do not get angry, do not get angry, — she continued, frightened at her words and kissing his hand. — You are intelligent, kind, noble. You will be fair to father. He is a good man!
— He is not good, but kind natured. Vaudeville uncles, like your father, with smug, kind natured physiognomies, unusually hospitable and quirky, once charmed me and made me laugh with stories, and with vaudevilles, and in life, now they are so rotten to me. They are egoists in the bone marrow. More rotten than anything to me is their smugness and this gut, totally bullish or pigheaded optimism.
Tanya sat down on the bed and laid her head on the pillow.
— This is torture, — she spoke, and in her voice it was evident, that she was already extremely exhausted and it was hard for her to speak. In all of winter not one peaceful minute…You see this is horrible, my God! I am suffering…
— Yes, sure, I — am Herod, and you and your Papa— the Egyptian babies. Of course!
His face seemed to Tanya unattractive and unpleasant. Hatred and a taunting expression did not come to him. She had noticed even before, that in his face was something was lacking, as if from that time when he got his hair cut his face had changed, too. She wanted to tell him something hurtful, but right away she caught herself in a hostile mood, was frightened and left the bedroom.