BLACK MONK
By Anton Pavlovich Chekov
 

XI

Коврин получил самостоятельную кафедру. Вступительная лекция была назначена на второе декабря и об этом было вывешено объявление в университетском коридоре. Но в назначенный день он известил инспектора студентов телеграммой, что читать лекции не будет по болезни.
    У него шла горлом кровь. Он плевал кровью, но случалось раза два в месяц, что она текла обильно, и тогда он чрезвычайно слабел и впадал в сонливое состояние. Эта болезнь не особенно пугала его, так как ему было известно, что его покойная мать жила точно с такою же болезнью десять лет, даже больше; и доктора уверяли, что это не опасно, и советовали только не волноваться, вести правильную жизнь и поменьше говорить.
   В январе лекция опять не состоялась по той же причине, а в феврале было уже поздно начинать курс. Пришлось отложить до будущего года.
   Жил он уже не с Таней, а с другой женщиной, которая была на два года старше его и ухаживала за ним, как за ребенком. Настроение у него было мирное, покорное: он охотно подчинялся, и когда Варвара Николаевна — так звали его подругу — собралась везти его в Крым, то он согласился, хотя предчувствовал, что из этой поездки не выйдет ничего хорошего.
   Они приехали в Севастополь вечером и остановились в гостинице, чтобы отдохнуть и завтра ехать в Ялту. Обоих утомила дорога. Варвара Николаевна напилась чаю, легла спать и скоро уснула. Но Коврин не ложился. Еще дома, за час до отъезда на вокзал, он получил от Тани письмо и не решился его распечатать, и теперь оно лежало у него в боковом кармане, и мысль о нем неприятно волновала его. Искренно, в глубине души, свою женитьбу на Тане он считал теперь ошибкой, был доволен, что окончательно разошелся с ней, и воспоминание об этой женщине, которая в конце концов обратилась в ходячие живые мощи, и в которой, как кажется, всё уже умерло, кроме больших, пристально вглядывающихся, умных глаз, воспоминание о ней возбуждало в нем одну только жалость и досаду на себя. Почерк на конверте напомнил ему, как он года два назад был несправедлив и жесток, как вымещал на ни в чем не повинных людях свою душевную пустоту, скуку, одиночество и недовольство жизнью. Кстати же он вспомнил, как однажды он рвал на мелкие клочки свою диссертацию и все статьи, написанные за время болезни, и как бросал в окно, и клочки, летая по ветру, цеплялись за деревья и цветы; в каждой строчке видел он странные, ни на чем не основанные претензии, легкомысленный задор, дерзость, манию величия, и это производило на него такое впечатление, как будто он читал описание своих пороков; но когда последняя тетрадка была разорвана и полетела в окно, ему почему-то вдруг стало досадно и горько, он пошел к жене и наговорил ей много неприятного. Боже мой, как он изводил ее! Однажды, желая причинить ей боль, он сказал ей, что ее отец играл в их романе непривлекательную роль, так как просил его жениться на ней; Егор Семеныч нечаянно подслушал это, вбежал в комнату и с отчаяния не мог выговорить ни одного слова, и только топтался на одном месте и как-то странно мычал, точно у него отнялся язык, а Таня, глядя на отца, вскрикнула раздирающим голосом и упала в обморок. Это было безобразно.
   Всё это приходило на память при взгляде на знакомый почерк. Коврин вышел на балкон; была тихая теплая погода, и пахло морем. Чудесная бухта отражала в себе луну и огни и имела цвет, которому трудно подобрать название. Это было нежное и мягкое сочетание синего с зеленым; местами вода походила цветом на синий купорос, а местами, казалось, лунный свет сгустился и вместо воды наполнял бухту, а в общем какое согласие цветов, какое мирное, покойное и высокое настроение!
   В нижнем этаже, под балконом, окна, вероятно, были открыты, потому что отчетливо слышались женские голоса и смех. По-видимому, там была вечеринка. Коврин сделал над собой усилие, распечатал письмо и, войдя к себе в номер, прочел: «Сейчас умер мой отец. Этим я обязана тебе, так как ты убил его. Наш сад погибает, в нем хозяйничают уже чужие, то есть происходит то самое, чего так боялся бедный отец. Этим я обязана тоже тебе. Я ненавижу тебя всею моею душой и желаю, чтобы ты скорее погиб. О, как я страдаю! Мою душу жжет невыносимая боль... Будь ты проклят. Я приняла тебя за необыкновенного человека, за гения, я полюбила тебя, но ты оказался сумасшедшим...» Коврин не мог дальше читать, изорвал письмо и бросил. Им овладело беспокойство, похожее на страх. За ширмами спала Варвара Николаевна, и слышно было, как она дышала; из нижнего этажа доносились женские голоса и смех, но у него было такое чувство, как будто во всей гостинице кроме него не было ни одной живой души. Оттого, что несчастная, убитая горем Таня в своем письме проклинала его и желала его погибели, ему было жутко, и он мельком взглядывал на дверь, как бы боясь, чтобы не вошла в номер и не распорядилась им опять та неведомая сила, которая в какие-нибудь два года произвела столько разрушений в его жизни и в жизни близких. Он уже по опыту знал, что когда разгуляются нервы, то лучшее средство от них — это работа. Надо сесть за стол и заставить себя, во что бы то ни стало, сосредоточиться на одной какой-нибудь мысли. Он достал из своего красного портфеля тетрадку, на которой был набросан конспект небольшой компилятивной работы, придуманной им на случай, если в Крыму покажется скучно без дела. Он сел за стол и занялся этим конспектом, и ему казалось, что к нему возвращается его мирное, покорное, безразличное настроение. Тетрадка с конспектом навела даже на размышление о суете мирской. Он думал о том, как много берет жизнь за те ничтожные или весьма обыкновенные блага, какие она может дать человеку. Например, чтобы получить под сорок лет кафедру, быть обыкновенным профессором, излагать вялым, скучным, тяжелым языком обыкновенные и притом чужие мысли, — одним словом, для того, чтобы достигнуть положения посредственного ученого, ему, Коврину, нужно было учиться пятнадцать лет, работать дни и ночи, перенести тяжелую психическую болезнь, пережить неудачный брак и проделать много всяких глупостей и несправедливостей, о которых приятно было бы не помнить. Коврин теперь ясно сознавал, что он — посредственность, и охотно мирился с этим, так как, по его мнению, каждый человек должен быть доволен тем, что он есть. Конспект совсем было успокоил его, но разорванное письмо белело на полу и мешало ему сосредоточиться. Он встал из-за стола, подобрал клочки письма и бросил в окно, но подул с моря легкий ветер, и клочки рассыпались по подоконнику. Опять им овладело беспокойство, похожее на страх, и стало казаться, что во всей гостинице кроме него нет ни одной души... Он вышел на балкон. Бухта, как живая, глядела на него множеством голубых, синих, бирюзовых и огненных глаз и манила к себе. В самом деле, было жарко и душно и не мешало бы выкупаться. Вдруг в нижнем этаже под балконом заиграла скрипка, и запели два нежных женских голоса. Это было что-то знакомое. В романсе, который пели внизу, говорилось о какой-то девушке, больной воображением, которая слышала ночью в саду таинственные звуки и решила, что это гармония священная, нам, смертным, непонятная... У Коврина захватило дыхание, и сердце сжалось от грусти, и чудесная, сладкая радость, о которой он давно уже забыл, задрожала в его груди. Черный высокий столб, похожий на вихрь или смерч, показался на том берегу бухты. Он с страшною быстротой двигался через бухту по направлению к гостинице, становясь все меньше и темнее, и Коврин едва успел посторониться, чтобы дать дорогу... Монах с непокрытою седою головой и с черными бровями, босой, скрестивши на груди руки, пронесся мимо и остановился среди комнаты. — Отчего ты не поверил мне? — спросил он с укоризной, глядя ласково на Коврина. — Если бы ты поверил мне тогда, что ты гений, то эти два года ты провел бы не так печально и скудно. Коврин уже верил тому, что он избранник божий и гений, он живо припомнил все свои прежние разговоры с черным монахом и хотел говорить, но кровь текла у него из горла прямо на грудь, и он, не зная, что делать, водил руками по груди, и манжетки стали мокрыми от крови. Он хотел позвать Варвару Николаевну, которая спала за ширмами, сделал усилие и проговорил: — Таня! Он упал на пол и, поднимаясь на руки, опять позвал: — Таня! Он звал Таню, звал большой сад с роскошными цветами, обрызганными росой, звал парк, сосны с мохнатыми корнями, ржаное поле, свою чудесную науку, свою молодость, смелость, радость, звал жизнь, которая была так прекрасна. Он видел на полу около своего лица большую лужу крови и не мог уже от слабости выговорить ни одного слова, но невыразимое, безграничное счастье наполняло все его существо. Внизу под балконом играли серенаду, а черный монах шептал ему, что он гений и что он умирает потому только, что его слабое человеческое тело уже утеряло равновесие и не может больше служить оболочкой для гения. Когда Варвара Николаевна проснулась и вышла из-за ширм, Коврин был уже мертв, и на лице его застыла блаженная улыбка.

    Kovrin was granted an independent teaching position. The introductory lecture was slated for December 2nd and an announcement was posted about it in the university hallway. But, on that day he sent notice to the dean with a telegram, that he would not be giving the lecture because of illness.
   Blood ran through his throat. He was spitting blood, but twice a month it happened, that it flowed abundantly, and then he became extraordinarily weak and fell into drowsy state. This illness did not especially frighten him, since he was aware that his late mother lived with exactly the same illness ten years, even longer; and the doctors assured him, that it was not dangerous, and advised only not to stress, to live a proper life and to speak less.
   In January the lecture did not take place again for the very same reason, and in February it was already too late to begin the course. It was deemed appropriate then, to postpone until a future year.
   He was now living not with Tanya, but another woman who was two years older than him and looked after him like a child. His demeanor was peaceful, obedient: he eagerly deferred himself to her, and when Barbara Nikolaevna — as his friend was called — made plans to drive him to Crimea, he agreed, even though he foresaw that nothing good would come of the trip.
   They arrived to Sevastopol during the evening and stopped in a hotel to rest and tomorrow drive to Yalta. Both of them were tired by the journey. Barbara Nikolaevna drank tea, lied down and quickly fell asleep. But Kovrin did not lie down. When at home an hour before their departure at the station, he received a letter from Tanya and did not decide to unseal it, and now it was lying in his side pocket, and the thought of it unpleasantly excited him. Genuinely in his heart, he now considered his marriage to Tanya a mistake, he was contented that he finally broke up with her, and the recollection of this woman, who ended up turned into walking, living bones, and in whom, as it seems, everything had already died except for the big, purposely gazing, intelligent eyes, the memory of her aroused in him only pity and frustration with himself. The seal on the envelope reminded him, of how two years ago he was unfair and cruel, of how he vented his boredom, loneliness, and dissatisfaction with life on entirely. He similarly recalled, how once he ripped into tiny pieces his dissertation and all the articles, written in the time of his illness, and threw them out the window, and the pieces flying in the wind stuck onto trees and flowers; in every line he saw strange, nonsensical pretenses, frivolous passion, boldness, delusions of grandeur, and this made an impression on him, as if he was reading a description of his own faults; but when the last notebook was torn into pieces and flew out the window, he somehow suddenly got irritated and bitter, he went to his wife and told her many unpleasant things. My lord, how he destroyed her! One time, hoping to cause her pain, he told her that her father was playing an unsavory part in their romance, since he asked him to get married to her; Igor Semyenich happened to be listening, burst into the room and could not speak a single word, and only stood in one place and mumbled something strangely out of despair, just as if his tongue had been snatched out, and Tanya, looking at her father, shouted out with a lacerating voice and fainted. This was senseless.
   All of this came back into memory with the sight of the familiar seal. Kovrin exited onto the balcony; the weather was quiet and warm, and it smelled of the sea. The marvelous bay reflected the moon itself and lights and had a color, which it was hard to pick a name for. It was a gentle and soft combination of blue and green; in places the water had the color of blue sulphate, but in places it seemed the moonlight condensed and filled up the bay instead of water, but in general such a harmony of colors, such a placid, calm and elevated feeling!
   On the ground floor, underneath the balcony, the windows were open, probably, because voices and laughter could be heard distinctively. It was evident there was a party there. Kovrin forced himself to unseal the letter, and entering his room, read: “My father has just died. In this I am indebted to you, since you killed him. Our garden is lost, others are already directing its operations, which means that has happened precisely, which poor father was afraid of. I am also indebted to you in this. I loathe you with all my soul and hope you soon will perish. Oh, how I am suffering! An insufferable pain burns my soul… let them curse you. I had taken you for an extraordinary person, for a genius, I fell in love with you, but you turned out mad…” Kovrin could not read any further, tore up the letter and threw it away. A preoccupation overtook him, akin to fear. Barbara Nikolaevna was asleep behind the screens and her breathing was audible; from the lower floor women’s voices and laughter were carried in, but he felt as if in the entire hotel there was not a single living soul except for himself. Because unlucky, devastated with grief Tanya, in her letter, swore at him and wished that he were ruined, he felt terrible, and he glanced at the door in passing, as if afraid that unknown force might not enter the room and again control him, which some two years had created such damage in his life and in the life of his intimates. He already knew by experience, that when his nerves cleared up, the best remedy for them— is work. It is necessary to sit behind a desk and force oneself, whatever it takes, to concentrate on any one thought. He brought a notebook from his red briefcase, in which he made an outline of a small collection of works, put together haphazardly, if it turned out to be boring in Crimea with nothing to do. He sat down behind the desk and worked on this outline, and it seemed to him that a placid, obedient, indifferent feeling had returned to him. The notebook with the outline was even aimed as a meditation on earthly vanity. He thought about how much life takes away for those meaningless or totally ordinary blessings, which it can give to a person. For example, to receive a teaching position after forty years, to be an ordinary professor, to set forth in worn, mundane, serious language, ordinary and besides, other peoples’ thoughts, — in short, in order to obtain the position of an average intellectual, he, Kovrin, needed to study for fifteen years, work days and nights, endure a serious psychological illness, survive an unfortunate marriage and go through all manner of foolishness and injustices, which it would be pleasant not to remember. Kovrin now clearly recognized, that he— was nothing special, and eagerly made peace with this, as it was in his opinion, each person must be content with who they are. The outline almost made him relax, but the torn up letter turned white on the floor and interrupted his concentration. He got up from the desk, picked up the shreds of the letter and threw it out the window, but a light gust blew in from the sea, and the shreds spread out on the windowsill. Once again he was overcome by a worry, similar to fear, and it started to appear that in the whole hotel there was not a single soul except himself… He exited onto the balcony. The bay, as if living, looked at him with many deep, blue, turquoise and fiery eyes and beckoned towards itself. Actually, it was hot and stuffy and it would not have been disagreeable to take a swim. Suddenly, on the ground floor, under the balcony, a violin began to play, and two tender women’s voices began to sing. It was something familiar. In the romance, which they were singing below, there was a girl with a sick imagination, who heard mysterious noises in the garden at night and decided that this sacred harmony, to us, mortals, was not decipherable. Kovrin caught his breath, his heart clenched with sadness, and miraculous, sweet happiness, which recently had been forgotten to him, shook inside his chest. A tall black column, similar to a whirlwind or a tornado, appeared to him on the opposite shore of the bay. It moved across the bay with frightful speed in the direction of the hotel, getting smaller and darker, and Kovrin hardly had time to step aside, to give it a path…the monk with his uncovered gray head and black eyebrows, barefoot, arms crossed over the chest, blew past and stopped in the middle of the room. —Why didn’t you believe me? — he asked with reproach, gazing tenderly at Kovrin. — If back then you believed me, that you are a genius, then you would not have spent these past two years so boringly and sadly. Kovrin already believed that he was God’s elect and a genius, he vividly recalled all the prior conversations with the black monk and wanted to speak, but blood flowed from his throat and straight onto his chest, and he, not knowing what to do, brought his hands to his chest, and his shirt cuffs became moist with blood. He wanted to call Barbara Nikolaevna, who was sleeping behind the screens, he made an effort and said: — Tanya! He fell onto the floor and, raising himself up by the arms, called again: — Tanya! He was calling Tanya, he was calling the big garden with rich flowers, sprinkled with dew, he called the yard, the pines with furry roots, the rye field, his wondrous learning, his youth, boldness, happiness, he was calling a life, which had been so beautiful. He saw, on the floor near his face, a large puddle of blood, and already could not speak out even a single word from weakness, but inexpressible, unlimited happiness was filling up all of his being. Below, under the balcony, they were playing a serenade, and the black monk whispered that he was a genius and that he was dying only because his weak human form was losing its stability and could no longer function as the shell for a genius. When Barbara Nikolaevna awoke and came out from the screen, Kovrin was already dead, and on his face was frozen a blissful smile.

VIII