WARD NUMBER 6
By Anton Pavlovich Chekov
XVIII
Андрей Ефимыч отошел к окну и посмотрел в поле. Уже становилось темно, и на горизонте с правой стороны восходила холодная, багровая луна. Недалеко от больничного забора, в ста саженях, не больше, стоял высокий белый дом, обнесенный каменною стеной. Эхо была тюрьма.
«Вот она действительность!» — подумал Андрей Ефимыч, и ему стало страшно.
Были страшны и луна, и тюрьма, и гвозди на заборе, и далекий пламень в костопальном заводе. Сзади послышался вздох. Андрей Ефимыч оглянулся и увидел человека с блестящими звездами и с орденами на груди, который улыбался и лукаво подмигивал глазом. И это показалось страшным.
Андрей Ефимыч уверял себя, что в луне и в тюрьме нет ничего особенного, что и психически здоровые люди носят ордена и что всё со временем сгниет и обратится в глину, но отчаяние вдруг овладело им, он ухватился обеими руками за решетку и изо всей силы потряс ее. Крепкая решетка не поддалась.
Потом, чтобы не так было страшно, он пошел к постели Ивана Дмитрича и сел.
— Я пал духом, дорогой мой, — пробормотал он, дрожа и утирая холодный пот. — Пал духом.
— А вы пофилософствуйте, — сказал насмешливо Иван Дмитрич.
— Боже мой, боже мой... Да, да... Вы как-то изволили говорить, что в России нет философии, но философствуют все, даже мелюзга. Но ведь от философствования мелюзги никому нет вреда, — сказал Андрей Ефимыч таким тоном, как будто хотел заплакать и разжалобить. — Зачем же, дорогой мой, этот злорадный смех? И как не философствовать этой мелюзге, если она не удовлетворена? Умному, образованному, гордому, свободолюбивому человеку, подобию божию, нет другого выхода, как идти лекарем в грязный, глупый городишко, и всю жизнь банки, пиявки, горчишники! Шарлатанство, узость, пошлость! О, боже мой!
—Вы болтаете глупости. Если в лекаря противно, шли бы в министры.
—Никуда, никуда нельзя. Слабы мы, дорогой... Был я равнодушен, бодро и здраво рассуждал, а стоило только жизни грубо прикоснуться ко мне, как я пал духом... прострация... Слабы мы, дрянные мы... И вы тоже, дорогой мой. Вы умны, благородны, с молоком матери всосали благие порывы, но едва вступили в жизнь, как утомились и заболели... Слабы, слабы!
Что-то еще неотвязчивое, кроме страха и чувства обиды, томило Андрея Ефимыча всё время с наступления вечера. Наконец он сообразил, что это ему хочется пива и курить.
— Я выйду отсюда, дорогой мой, — сказал он. — Скажу, чтобы сюда огня дали... Не могу так... не в состоянии..
Андрей Ефимыч пошел к двери и отворил ее, но тотчас же Никита вскочил и загородил ему дорогу. — Куда вы? Нельзя, нельзя! — сказал он. — Пора спать!
— Но я только на минуту, по двору пройтись! — оторопел Андрей Ефимыч.
— Нельзя, нельзя, не приказано. Сами знаете.
Никита захлопнул дверь и прислонился к ней спиной.
— Но если я выйду отсюда, что кому сделается от этого? — спросил Андрей Ефимыч, пожимая плечами. — Не понимаю! Никита, я должен выйти! — сказал он дрогнувшим голосом. — Мне нужно!
— Не заводите беспорядков, нехорошо! — сказал наставительно Никита.
— Это чёрт знает что такое! — вскрикнул вдруг Иван Дмитрич и вскочил. — Какое он имеет право не пускать? Как они смеют держать нас здесь? В законе, кажется, ясно сказано, что никто не может быть лишен свободы без суда! Это насилие! Произвол!
— Конечно, произвол! — сказал Андрей Ефимыч, подбодряемый криком Ивана Дмитрича. — Мне нужно, я должен выйти! Он не имеет права! Отпусти, тебе говорят!
— Слышишь, тупая скотина? — крикнул Иван Дмитрич и постучал кулаком в дверь. — Отвори, а то я дверь выломаю! Живодер!
— Отвори! — крикнул Андрей Ефимыч, дрожа всем телом. — Я требую!
— Поговори еще! — ответил за дверью Никита. — Поговори!
— По крайней мере, поди позови сюда Евгения Федорыча! Скажи, что я прошу его пожаловать... на минуту!
— Завтра они сами придут.
— Никогда нас не выпустят! — продолжал между тем Иван Дмитрич. — Сгноят нас здесь! О, господи, неужели же в самом деле на том свете нет ада и эти негодяи будут прощены? Где же справедливость? Отвори, негодяй, я задыхаюсь! — крикнул он сиплым голосом и навалился на дверь. — Я размозжу себе голову! Убийцы!
Никита быстро отворил дверь, грубо, обеими руками и коленом отпихнул Андрея Ефимыча, потом размахнулся и ударил его кулаком по лицу. Андрею Ефимычу показалось, что громадная соленая волна накрыла его с головой и потащила к кровати; в самом деле, во рту было солоно: вероятно, из зубов пошла кровь. Он, точно желая выплыть, замахал руками и ухватился за чью-то кровать, и в это время почувствовал, что Никита два раза ударил его в спину. Громко вскрикнул Иван Дмитрич. Должно быть, и его били.
Затем всё стихло. Жидкий лунный свет шел сквозь решетки, и на полу лежала тень, похожая на сеть. Было страшно. Андрей Ефимыч лег и притаил дыхание; он с ужасом ждал, что его ударят еще раз. Точно кто взял серп, воткнул в него и несколько раз повернул в груди и в кишках. От боли он укусил подушку и стиснул зубы, и вдруг в голове его, среди хаоса, ясно мелькнула страшная, невыносимая мысль, что такую же точно боль должны были испытывать годами, изо дня в день эти люди, казавшиеся теперь при лунном свете черными тенями. Как могло случиться, что в продолжение больше чем двадцати лет он не знал и не хотел знать этого? Он не знал, не имел понятия о боли, значит, он не виноват, но совесть, такая же несговорчивая и грубая, как Никита, заставила его похолодеть от затылка до пят. Он вскочил, хотел крикнуть изо всех сил и бежать скорее, чтоб убить Никиту, потом Хоботова, смотрителя и фельдшера, потом себя, но из груди не вышло ни одного звука, и ноги не повиновались; задыхаясь, он рванул на груди халат и рубаху, порвал и без чувств повалился на кровать.
XVIII
Andre Yefimich walked out towards the window and looked at the field. It already had become dark, and from the right side, on the horizon rose the cold, scarlet moon. Not far from the hospital fence, a hundred sazhens, not more, stood a tall white house, surrounded by a stone wall. It was reminiscent of a jail.
“Now this is reality!” — thought Andre Efimich, and he became frightened.
The moon, the prison, and the nails on the fence were terrifying, and the distant flames in the bone meal factory. From behind was heard a deep breath. Andre Efimich turned back and saw a person with glimmering stars and with medals on his chest, who smiled and slyly winked an eye. And this seemed terrifying.
Andre Efimich assured himself, that in the moon and in the prison there was nothing unusual, that psychologically healthy people also wear medals, and that everything in time will rot and turn into clay, but despair suddenly took possession of him, he gripped the bars with both hands and shook them with all his might. The strong grille did not give way.
Then, so it would not be so terrifying, he walked to the bed of Ivan Dmitrich and sat down.
— I am fallen in spirits, my dear, — he muttered, shaking and wiping off cold sweat. — Fallen in spirits.
— But you will philosophize, — said Ivan Dmitrich mockingly.
— My lord, my lord… yes, yes… you somehow wished to say, that in Russia is no philosophy, but everyone philosophizes, even a pipsqueak. But you see, there is no harm to anyone from the philosophizing of a pipsqueak, — said Andre Efimich in such a tone, as if he wanted to cry and instill pity. — Why, my dear, this gloating laughter? And how is this pipsqueak not to philosophize, if he is not satisfied? To an intelligent, educated, proud, freedom loving person, with the likeness of God, there is no other outcome, than to travel as a physician to a dirty, stupid little town, and all of life is jars, leeches, and bandages! Fraud, narrowness, baseness! Oh, my lord!
— You talk nonsense. If you are against doctors, you could go to the ministry.
— No way, it is in no way possible. We are weak, dear… I was indifferent, cheerful and debated sensible, but life only had to graze me rudely, and my spirits fell… prostration… we are weak, we are decrepit… and you too, my dear. You are intelligent, noble, sucked up good intentions with mother’s milk, but hardly entered this life, when you got tired and became ill… We are weak! weak!
Something more rankling, besides fear and the sense of insult, exhausted Andre Efimich from the onset of the evening the entire time. At last he understood, that he wanted a beer and to smoke.
— I am going to leave here, my dear, — he said. — I will tell them, to turn on the heat… I cannot go on this way…not in the condition…
Andre Efimich went to the door and opened it, but Nikita jumped up right away and blocked his path.
— Where are you off to? No way, not allowed! — he said. — it is time to sleep!
—But only for a minute, I go to walk around in the yard! —Andre Efimich was blindsided.
— No way, not allowed, it was not ordered. You yourself know.
Nikita slammed the door and leaned up against it with his back.
— But if I leave here, what is going to happen to anybody? — asked Andre Efimich, shrugging his shoulders.— I do not understand! Nikita, I must leave! — he said with shaking voice. — I need to!
— Do not incite disturbances, no good! — instructively said Nikita.
— Hell knows what this is! — cried out Ivan Dmitrich and jumped up. — What right does he have not to open up? How do they dare to keep us here? In the law it seems clearly stated, that no one can be deprived of freedom without a trial! This is violence! Arbitrary!
— Absolutely, arbitrary! — said Andre Efimich, cheering up with the shouting of Ivan Dmitrich. — I need to, I must leave! He does not have the right! Open up, they are saying to you!
— Do you hear, dull ox! — shouted Ivan Dmitrich and knocked his fist on the door. — Open, or I will break open the door! User!
— Open! — shouted Andre Yefimich, his whole body shaking. — I demand!
— Keep talking! — answered Nikita behind the door. Talk!
—At least, call Evgeny Fyodorich here! Tell him, I request to complain to him… for a minute!
—Tomorrow they will come themselves.
— They will never let us out! —continued Ivan Dmitrich. — They will let us rot here! Oh my gracious, is there really no hell in the afterlife and these scoundrels will be forgiven? Where is the justice? Open up, scoundrel, I am suffocating! — he shouted with a strong voice and pressed on the door. — I will smash my head! Murderers!
Nikita quickly opened the door, roughly, with both arms and a knee pushed aside Andre Yefimich, then swung back his arm and struck him with a fist across the face. It seemed to Andre Yefimich that a huge salty wave covered him from the head and dragged towards the bed; actually, his mouth was salty: probably, his teeth were bleeding. He wished to swim away, waved with his arms and got a hold of someone’s bed, and at this time sensed that Nikita struck him two times in the back.
Ivan Dmitrich shouted aloud. Must have been, they also were beating him.
Then everything quieted down. Scant moonlight traveled through the bars, and darkness was laying on the field, reminiscent of a net. It was terrifying. Andre Efimich laid down and drew his breath, he anticipated with horror, that they would strike him again. As if someone wielded the sickle, drove inside and turned a few times in the chest and in the intestines. Out of pain, he bit the pillow and clenched his teeth, and suddenly in his head, amongst the chaos, vividly flashed the terrible, insufferable thought that it would be necessary for them to experience exactly this same pain for years, from day to day, these people, having appeared now as dark shadows in the moonlight. How did it happen, that in the duration of more than twenty years, he did not know and did not want to know this? He did not know, he did not have an idea about pain, which means, he is not guilty, but a conscience, just as intractable and rough as Nikita forced him to go cold from head to toe. He gave a start, wanted to shout out with all his strength and run faster, in order to kill Nikita, then Khobotov, the watchman and the medical assistant, then himself, yet not even a sound left his chest and his legs did not obey; suffocating, he pulled at the robe on his chest and shirt, ripped them off and without senses collapsed on the bed.